Tatjana levele Paulhoz
Tatjána levele Paulhoz
C'est moi qui vous écris 1 – elárul
minden szavam... tudom... tudom.
Mert könnyen siklik franciául,
mi elakadna félúton,
ha szívem és szavam között
nem tolmácsolna idegen
nyelv elegánsan – hidegen,
mely szavaim csillagtüzét
Champs-Elysée-vé hinti szét.
Ám ha ez kell, legyen: je t'aime 2 ,
bárhogy eléd teríthetem.
De mit csak nyelvemen tudok,
(bár titkon hangodon súgok),
szívednek van reá szava?
Mondod-e: моя родная? 3
Míg cimboráiddal, kiket
(kiváltképp Samut) ismerek
koccintotok reám, s nevem
mint dal tölti be a szobát –
érzed-e miként suhan át
a tiéd szótlan szívemen?
S hogy meg ne hallja senki sem,
commendo spiritum meum
in manus tuas, Domine 4
de csak a számon az Ige,
úgy suttogom dunnám alól:
„holnap, jaj, holnap írsz-e, Paul?”
*
Azt mondod: a nyelv, amin szólunk
egyikünké sem, puszta jelmez:
hol szorít, hol lefoszlik rólunk,
nem ad szárnyat és nem fegyelmez;
annyit nyom, amennyit a szótár,
s egy idő múlva csak mi volt már,
azt ismételjük untalan.
Mondod: mindennek ára van.
Ami flört gyanánt tűzijáték,
vallomásként vadonnyi láng,
mely idegenségünkön átég:
az elég lesz-e majd szobánk
befűteni, ha jön telünk,
veszekedünk, kötekedünk
értetlenül, ki mit akar.
1 Én írok Önnek (francia)
2 szeretlek (francia)
3 oroszul kb. „hozzám tartozó drágám”
4 esti ima: „a te kezedbe teszem lelkemet, Uram”
Mi lesz, ha akkor csap le ránk:
én orosz vagyok... te magyar?
*
Jöhetnék erre szemeinkkel,
szavak nélkül is mint beszélnek,
hogy zeng csapzott hajunk, ha ujja
balalajkázik rajta szélnek,
és sóhajunk hogy nem fakul
bennünk, bár kimondatlanul.
Megmutathatnám (csak neked),
milyen alapozóval, sminkkel
fényesítem rosszkedvemet
(egy húszéves leánynak szín kell)
sok apró női praktikámat:
hogy húzom teltebbre a számat,
szemrésem enyhén fölfele,
úgy nézhessek reád vele,
ahogy tetszettem... Perc-ereklyék
úgyszintén szótlan ezreit
magamban, hogy kedvem ne szegjék,
a napok, mikor nem vagy itt.
Hogy felhoztad a nyelveket,
ezt mind elmondhatnám neked.
Ám ha komolyan akarod
tudni, Tánjád mit válaszol,
figyelj, mit mondok, drága Paul.
*
Azt mondom: százszor igazad van,
minden szavad, mint égi manna,
és friss víz van a poharadban.
Míg mást vodka-mámor ragadna
magával, részeg szerelem,
te kézen fogsz, leülsz velem,
s okos szavakkal magyarázol,
franciául, hogy mit lehet,
és – mi mélyen lelkembe gázol –
mit nem lehet megértenünk,
ha csak ekképp beszélgetünk.
Comprenez-vous 5 – olykor magázol...
s én hallgatlak – és értelek.
(Egy éber álom eltakarja
kis lámpám fényét. Rajta túl
a Moszkva partja? Duna partja?
Meleg kabátod ránk borul.)
Értem, mit tán magad sem értesz,
mit saját magától se kérdez
az ember: jaj, mi lesz, ha célt ér?
5 Érti Ön? (francia)
Már jó előre ott a gyász,
úgy óvod, mit nem is reméltél,
annyira félted, mire vágysz.
De lámpám új erőre éled:
nincs senki itt, magam beszélek,
képzeletembe révedek –
mi van... mi van, ha tévedek?
*
Mi van, ha – jóképű barátom –
poharad immár más nevére
csendül, s mi innen a határon
egy lánynak még eleven vére,
a Kárpátokon s Záhonyon túl
csupán lélekharangként kondul?
Mi van, ha... – Hol van már az éjfél!
Hajnalt fest arcomra a szégyen:
„hogyan kételkedhetsz szívében,
kinek te semmit nem ígértél?”
Csak hogy várok rád, s nem hiába
vársz rám. Hogy menj csak Angliába,
tapsoljon nektek Európa.
Hogy küldj levelet, hébe-hóba...
gyakrabban... sűrűn... minden este...
De még csak ne is sejtsd, én Moszkva
egy zugában percekre osztva
számolom, postaládám lesve,
a közénk gyűrődő időt.
*
Most már tudod, milyennek látlak
(avagy reméllek) téged én.
Itt az idő, hogy belevágjak
határozottan s könnyedén,
ahogy a Bolshojban a sok
táncos lány, fent, a színpadon
(a körtáncuk tetszett nagyon),
a hegedűk, mint méhkasok,
s a piros főkötők színét
visszhangozza a klarinét,
majd árvalányhajas kalappal
közéjük toppan hat legény
cifrán, csizmájukon a fény
el-elhasal, nem nyughat ott;
majd a koszorúból hatot
választanak, megannyi páros
egy-tőről fakadt rozmaring
(rőt a szoknya, fehér az ing) – –
– – épp ahogy mi ketten a város
utcáin a vastaps után
a hirtelen csöndben sután
a szállodádig, kéz a kézben...
De tollam ismét elsodort,
levelem soha nem lesz készen,
csak írok, írok sorra sort...
Elég! A szív helyett az ész
szóljon. Nehéz lesz, Paul. Nehéz.
*
S nemcsak a Kárpátok, az évek,
nyelv, megszokás, hivatalok.
Bár egyazon lehetne, éget,
s egyként kiált az akarok
bennünk, ha lelked s lelkemet
gúzsba köti a nem lehet.
Mert útra kelnék magam is tán,
nem várva vízumot, pecsétet,
amint túljutottam a vizsgán –
bevallom, néha ez, mi éltet:
hogy szakadékba vethetem
magam, mert tartod a kezem.
Máskor azt számolom, mi kell még.
Tanúsítvány? Garancia?
Nem hátrány-e a francia?
(Zavarhat néhány szovjet elmét).
S hogy mindez mire lesz elég,
ha „szabadulásom” felét
vonaton töltöm Budapest
és Moszkva közt. És néha rest
vagyok, s elképzelem, azt írod
innen a sarokról (nem rád vall):
nem gondoltál téllel, kabáttal,
s a hideget már alig bírod...
itt vársz rám, siessek nagyon,
a Kijev-pályaudvaron.
*
De ha egy nap majd révbe érve
mint rég, nézünk egymás szemébe,
sorunkat, sorsunkat kivártuk,
utunkat egymáshoz bejártuk,
egy mennyezet hajlik fölébünk,
egy a küszöb, melyen belépünk,
a töltőtoll aludni tér,
és házunk előtt már hiába
tátja száját a postaláda,
nem éhes többé, mert neved
nevemmel rajta egybeér,
elménket többé nem gyötörjük,
egymás nyelvét nevetve törjük;
midőn eltelt már annyi év –
akkor nyílik a szakadék.
Nem: én vagy ő, s a végszó: válassz!
nem unott, ám kipróbált meglesz.
Egyetlen ki nem mondott válasz
(hogy meg ne bántódjék a kedves),
egy bennrekedt miért, egy ó, jaj
egy elvetélt, belénk halt sóhaj.
S ki nem észleli, meg se bánja:
mért néma Paul, mért nem szól Tánja,
miért épp ma tört el a bögre,
melyen húsz éve, harminc éve
látatlanul áll: „mindörökre”?
Tudom: majd ha... – legyintenél,
váltig emésztődöm a nincsen
mialatt a ma lopja kincsem.
Mit mondhatnék? Minden ma él,
elvesztegetett tegnapunk,
mit ma is újra megkapunk
(várom, talán majd írsz nekem),
az út, amit ma tervezünk
együtt vagy külön, s amiben
akármint is, ma elveszünk.
Húsz év előttről szól szavam?
Hetven év távolából kérdve
fiad szólít: „”mi lesz a vége”,
vagy én, most? Mindig csak ma van.
Hallod? Gyár szirénája szól.
Indulok én is, drága Paul.
*
Még egyszer átfutom, mit írtam,
hozzá kölcsönveszem szemed:
csóváld fejed, nevess blazírtan,
legyints. Nem kell megértened.
Talán csak elkerült az álom,
azért írtam mindezt neked.
De most, hogy felvirrad a nap,
s magamat újra megtalálom,
a napnál is világosabb:
talán vagy még – talán csak voltál,
várok rád – vagy emlékezem:
mit számít ez, ha két kezem
akármi lettél, átölel?
*
Paul, mára így búcsúzom el.
S ha egy nap hozzád odaér,
vedd annak, ami: egy levél.
Az orosz Tánja és a magyar Pál az 1950-es évekeben ismerkedtek meg Moszkvában. Évekig
leveleztek franciául. Soha többé nem találkoztak. Ez a verses levél az ő emlékezetükből és egy 70
évvel későbbi gyermek bensőjéből született.
Татьянино письмо к Полю
C'est moi qui vous écris — мой почерк
Всё выдаёт… Я знаю, да.
По-французски льётся строчка,
Что встала б здесь посреди рта.
Когда меж сердцем и словами
Не встанет переводчик сам,
Чужой язык, холодный, странный,
Своим изяществом к глазам
Рассыплет звёзды, как на Елисейских.
Но если так — пусть будет: je t'aime,
Его я выложу пред тобой.
А то, что лишь на языке моём,
Хоть я шепчу его тебе иной,
Есть ли у сердца слово на него?
Скажешь ли ты: моя родная?
Пока с друзьями, что мне знакомы,
(Особенно с Саму), ты пьёшь,
И имя моё, как песню,
По всей комнате ты несёшь.
Почувствуешь ли, как сквозь годы
Твоё немое сердце — ко мне?
Как, никому не дав свободы,
Оно проходит по тишине?
А чтобы не услышал кто-то:
Commendo spiritum meum
In manus tuas, Domine —
На устах моих лишь молитва.
А под одеялом, во тьме,
Едва-едва, сама с собой:
«А завтра, ах… напишешь, Поль?»
Ты говоришь: язык, которым
Мы говорим, — чужой наряд:
То тесен он, то слишком спорен,
То с нас соскальзывает назад.
Он крыльев нам не даст, не свяжет,
Лишь столько весит, сколько скажет
Словарь; а после — день за днём
Мы повторяем то же в нём.
Ты говоришь: всему есть цена.
То, что во флирте — огненный бал,
А в признанье — такая волна,
Что нас сквозь чуждость обжигает дотла:
Хватит ли пламени на тепло,
Когда в наш дом войдёт зима?
Когда начнём мы спорить зло,
Не понимая, кто чего
Хотел сказать? И что тогда —
Я русская… а ты — венгр?
Я могла бы ответить глазами,
Как без слов они говорят,
Как волосы под твоими пальцами
Звучат, взъерошившись на ветрах,
Как наш несказанный вздох не стынет
Внутри, хоть слова ему не найти.
Я показала бы — только тебе —
Как крашу лицо в тишине,
Как тонким тоном скрываю тоску:
Девушке в двадцать цвет нужен лицу.
Как губы я делаю чуть полнее,
Как взгляд поднимаю чуть-чуть вверх,
Чтоб я смотрела тебе, как тогда,
Когда я тебе понравилась, Поль.
И тысячи тихих реликвий,
Минут, что храню про запас,
Чтоб дни, когда ты не со мною,
Не отняли силы у нас.
Всё это могла бы тебе
Я высказать — только тебе.
Но если ты хочешь всерьёз
Узнать, что Татьяна ответит, —
Слушай меня, дорогой Поль.
Я говорю: ты прав сто раз,
Всё слово твоё — как манна с небес,
И свежая вода в твоём стакане.
Пока другого водка несёт
В пьяном любовном огне,
Ты за руку берёшь меня,
Садишься со мной и спокойно
Объясняешь — умно, подробно —
По-французски: что можно нам,
А — больнее всего — чего нельзя,
Чего мы не сможем понять,
Пока говорим лишь так.
Comprenez-vous — и иногда
Ты даже «вы» мне говоришь.
А я молчу… но всё же
Тебя понимаю. Слышишь?
(Бодрящий сон заслонил
Огонь моей ночной лампы.
Там — берег Москвы? Дуная?
И тёплый твой плащ над нами.)
Я понимаю, может быть,
Что ты сам не можешь понять,
О чём себя не хочешь спросить:
«А что, если цели достигну я?»
Ведь впереди уже стоит печаль:
Так бережно держишь в руках
То, на что даже не смел надеяться,
Но чего так боишься лишиться.
И лампа опять оживает.
Здесь никого. Я сама.
С собой говорю, в мечтанье тая…
А что… если я не права?
А что, мой милый друг-красавец,
Твой кубок нынче чьё имя
Звенит? А кровь, что здесь ещё живая
Для девушки этой, за гранью,
За Карпатами, за Захонью,
Там только как колокол бьёт?
И всё, что во мне ещё дышит,
Как дальний набат, там звучит?
А что, если… Полночь. Уже!
Рассвет мне румянит лицо:
«Как можешь ты верить ему
Не до конца, если сама
Ему ничего не обещала?»
Но я лишь жду — и не напрасно:
Ты ждёшь меня. Езжай в Англию,
Пусть вам рукоплещет Европа.
Пиши мне порой… хоть редко…
Чаще… всё чаще… каждый вечер…
Но только ты не догадайся,
Что в московском своём углу
Я, разбив разлуку на минуты,
Почтовый ящик стерегу
И время, между нами втиснутое,
Считаю — будто каждый миг
Из сердца кто-то вырвал крик.
Теперь ты знаешь, как тебя
Я вижу — или как надеюсь.
И вот пора мне — без боязни —
Как в Большом, легко и смело,
Войти туда, где столько дев
Танцуют высоко на сцене.
(Мне этот хоровод понравился.)
Скрипки — будто пчелиный рой,
Гудят, и красный цвет кокошников
Отвечает трубам золотым.
Потом шесть парней, в шапках,
С перьями, весело, лихо,
Выходят в сапогах нарядных;
На них играет свет — и тихо
Соскальзывает с каблуков.
Шесть дев они себе находят —
И вот уже шесть новых пар,
Как будто общий корень сводит
В один пестреющий хоровод:
Красна юбка, бела рубаха,
Один на всех — розмарин.
Как мы с тобой после оваций
Пойдём по улицам вдвоём,
Смешные в внезапной тишине,
Держа друг друга за руку,
До твоего отеля…
Но снова перо меня уносит,
И письму конца не найти:
Пишу, пишу — строка за строкой…
Довольно! Пусть теперь рассудок
Вместо сердца говорит.
Нелегко нам будет, Поль. Нелегко.
Не только Карпаты и годы,
Язык, учреждения, быт —
Ведь всё одно могло бы быть,
Когда в нас одинаково
«Хочу» о спасенье кричит,
А «нельзя» наши души гнетёт.
Я, может быть, тоже пошла бы
В дорогу, не дожидаясь виз,
Печатей — едва только сдам я
Экзамен, что держит меня.
Признаюсь: иногда лишь этим
Живу — что в пропасть брошусь я,
Когда ты руку мне протянешь
И удержишь меня от паденья.
А иногда я всё считаю:
Что нужно? Что осталось ещё?
Свидетельство? Гарантия?
А французский — не помеха ли?
(Кого-то из советских умов
Он, может, ещё тревожит.)
И хватит ли этого, если
Половину моей свободы
Я проведу в вагоне, в пути,
Меж Будапештом и Москвой?
И иногда, самой неловко,
Я представляю: ты мне пишешь
Прямо отсюда, из-за угла:
«Не думал я о зимней стуже,
Не взял пальто… Уже не могу…
Я жду тебя. Скорей приезжай —
На Киевском вокзале».
Но если однажды мы всё же
Причалим к желанному берегу,
Как прежде, посмотрим в глаза,
Дождёмся и срока, и счастья,
Пройдём свой путь друг к другу,
И будет над нами один потолок,
И будет один наш порог,
И ручка уснёт наконец,
И ящик у дома напрасно
Разинет голодный свой рот:
Не голоден — имя твоё
С моим на табличке сойдётся.
И мы перестанем мучить
Друг друга словами и умом,
А язык друг друга, смеясь,
Начнём разбирать по частям…
Когда столько лет уже прожито —
Вот тогда разверзнется провал.
Не «я или он», не «выбирай!» —
Не старый, испытанный спор.
А только одно недосказанное,
Чтоб не ранить любимого:
Один застрявший вопрос — «почему?»,
Одно «о, Боже», ушедшее в грудь,
Один, не родившись, погибший вздох.
И тот, кто этого не заметит,
Не станет о том сожалеть:
«Зачем молчит мой Поль? Почему
Татьяна молчит? Что случилось?»
Зачем именно нынче разбилась
Та самая старая кружка,
На коей двадцать, тридцать лет
Незримо стояло: «Навеки»?
Я знаю: ты махнёшь рукой:
«Зачем себя мучить тем, чего нет,
Пока сегодняшний день
Уносит своё сокровище?»
Что мне ответить? Сегодня живёт
Всё то, что вчера потеряли,
Но ныне опять обрели.
(Я жду: быть может, ты пишешь мне.)
И путь, который сегодня решаем
Пройти — вместе или врозь, —
В котором, как ни поверни,
Мы всё равно заблудимся.
Мои слова — из двадцати лет?
Иль через семьдесят лет
Твой сын вдруг спросит: «А что будет?»
Иль я задаю этот вопрос — сейчас?
Всегда существует лишь этот миг.
Ты слышишь? Сирена завода.
Мне тоже пора. Дорогой Поль.
Ещё раз перечту всё, что писала,
И взгляд твой к письму приложу:
Ты голову тихо качнёшь,
Усмехнёшься, рукой махнёшь:
«Не надо. Не нужно понять».
Быть может, всего лишь сон
Прошёл мимо меня — потому
Я всё это тебе написала.
Но вот уже светает, и я
Себя снова вижу в себе.
И яснее, чем солнце: быть может,
Ты всё ещё есть. Или был.
Я жду тебя — или вспоминаю…
И что это меняет теперь,
Когда мои руки тебя
Обнимут — кем бы ты ни стал?
Поль, нынче прощаюсь с тобой.
А если письмо до тебя дойдёт —
Прими его просто таким,
Как есть. Как письмо.